Да вот хоть Джонни О'Злюгера взять, который спать не мог, зная о том, что триста рабов с каждого судна отправлялись на корм туп! ым рыбинам. Джонни был на удивление человечным и гуманным янки. Хотя не мудрено это, ведь даже его фамилия, в переводе с одного из северошотландских диалектов, означала: "Человек наделенный недюжинной добротой".
Джонни был богат, его ранчо простиралось на многие мили и занимало широкую полосу от Миссисипи до самых коньонов, отчего все завидовали О'Злюгеру. Джонни был умен, и все друзья восхищались его выдумками и проектами. Джонни был женат, и всякий кто видал его жену, Конни, удивлялся, недоумевая: "Где же он откопал такую?", настолько б! ыла красива эта женщина.
Каждое утро О'Злюгер выходил на террасу своего бунгало и садился в шезлонг, наблюдая идиллические картины собственных владений..., но если вы подумаете, что владения эти были пусты и не водилось в них черных обитателей, то вы глубоко заблудитесь в своих неверных догадках! Выходцами из жаркой Африки Джонни владел, и в немалом количестве, но ни одному из них не приходилось гнуть спину на тростниковых плантациях, погибать под палящим солнцем собирая табак, или сутками следить за скотом. Нет и нет! Чернокожие обитатели ранчо разгуливали себе, нежились! в лучах утренних зорь и вечерних закатов, прерываясь лишь на обеды, ужины и спокойный сон. Да, Джонни был гуманист и мечтатель, да он был Человек!
О'Злюгер был богат и независим, отчего мог позволить себе почудить, был способен не взирать на мнение окружающих американцев, готовящихся стать добропорядочными.
А в то, что я сообщу вам теперь, вы может и не поверите, бросив читать и обвинив автора в диких преувеличениях, а то и во вранье, но я обязан, я должен сказать - О'Злюгер не бил своих рабов и не устраивал на них охоты, проверяя ловкос�! �ь и быстроту реакции чернокожей собственности! Если такое и случалось, то это бывало так редко, что и вспомнить трудно, а может и вообще не бывало, и если уж он поднимал руку на кого-нибудь из рабской братии, то она всецело того заслуживала, проштрафившись и злоупотребляя хозяйской добротой; а в ином моменте Джонни и пальцем не трогал своих африканцев. Клянусь вам в этом, не будь я Максим Акимов.
Временами, оставив домашние хлопоты, на террасу выходила Конни и любовно прильнув к мужественному плечу любимого, нежно ворковала, наслаждаясь собственным счастьем и восхищая�! �ь умом избранника.
"Как ты всё чудно придумал, - говорила порой Конни, - какой ты добрый малый Джонни О'Злюгер! За такими как ты, будущее Америки! Наверняка, когда подрастут наши детишки и начнет действовать новое поколение Злюгеров, Америка станет окончательно добропорядочной, окончательно и безповоротно! Мне доставляет удовольствие смотреть как ты обращаешься с рабами, как они спокойно живут и наслаждаются солнцем, что светит всем одинаково, независимо отцвета кожи."
И Джонни, разумеется, таял, лицо О'Злюгера становилось добрее �! �изиономии отца Патрика, настоятеля церкви Непорочного зачатия, а это был не самый последний человек в штате. Видели бы вы его физиономию!
Каждый четверг Джонни ездил в город, на невольничий рынок, и не возвращался без пары-тройки новых рабчиков. Любил он эти дни, любил самого себя в такие моменты, ведь избавляя этих несчастных от тяжелых работ, он дарил им сытую жизнь и покой.
Лишь иногда Джонни приходилось брать в руки палку или плеть. Случалось это когда новые обитательницы ранчо, не понимая своего счастья, противились идти в общий сарай, где должны были делать то, ! ради чего собственно и прибыли в этот рай для рабов. И дело-то пустяковое, никак более получасу не занимало, однако нужное. И покуда не станет заметен результат, справлять его надо было регулярно!
И лишь изредка был слышен плач и стенания во владениях доброго Джонни О'Злюгера, когда приезжали постоянные покупатели, что знали сроки, в которые поспевала новая партия подросших рабчиков. Обычно Джонни распродавал их весной, непосредственно к началу сезона, не желая разлучать с матерями заранее. О! гуманность этого человека не занала гран! иц, да и заводчик он был опытный, ни один другой заводчик рабов не мог похвастать такой плодовитостью своих обитателей, ведь под опекой О'Злюгера плодились они как бешеные, избавляя хозяина от необходимости прибегать к бесчеловечным способам пополнения числа рабов в штате, от необходимости привозить лишь двести чернокожих, из пятисот взятых на борт в африканском порту.
Добрый малый был, настоящий янки! Огромного ума и терпения человек, недюжинной работоспособности. И буквально до слез жаль, и обидно до коликов, и вспоминать неохота о том дне, когда север навязал-таки ! югу эти ханженские условия, когда сам здравый смысл был попран глупой сказкой о рвенстве рас. И когда пришли на ранчо аболиционисты и всю идиллию разрушили как карточный дом!
А потом уж черные мстители наведались, да и отхватили голову Джонни О'Злюгеру! И хотя крепко сидела та голова, так они её с корнем, да потом в футбол ею играть начали. И ведь неплохой мяч получился, упругий! Если дельная была вещь, то и ко всему она годная будет! И даже изменяясь до неузнаваемости, остается весьма неплохой, как и вся добропорядочная Америка, не будь ! я Максим Акимов!
Кто из нас не видал картину Сурикова "Боярыня Морозова", кто не слышал это имя, и все наверняка помнят, в чем состояла причина конфликта Морозовой, и людей ей близких, с царем и патриархом Никоном. Основным вопросом несогласия были реформы обрядности. Однако, на взгляд современного человека, они могли бы показаться настолько незначительными, что и говорить-то о них как о причине пыток и казней странно. Да и современники её, в основной своей массе, не углядели особой разницы - креститься двумя перстами или тремя. Однако, для Морозовой, обрядовые тонкости ока�! �ались принципиальными и она предпочла умереть от голода, лишившись всего что у неё было (а владела она огромными богатствами) но не изменить последовательности незамысловатых жестов.
Морозова фигура мистическая, загадочная, о ней писали, рисовали картины, оперу даже поставили; её характер пытались раскрыть как сложный замок. Но кажется, никто пока не смог дать объяснения и ответа на вопрос почему же все-таки Феодосия Прокофьевна так стояла на своем и так упорствовала, держась за незначительное? Что это гордыня, или глупость?
! Естественно, многое может прояснить социальный статус Морозовой, она была одной из самых знатных аристократок того времени, если не первой дамой в государстве, о ней ходили рассказы, похожие на легенды, эта женщина была полна удивительных парадоксов. К примеру, нарочитая барственность сочеталась в ней с аскетизмом. Хотя, это отчасти объяснимо, наверняка боярыня отделяла земную жизнь и всё что ей причитается от идеальной жизни со всем тем, что должно сопутствовать ей. Здесь-то, скорее всего, и стоит искать ответа на вопрос, почему Морозова решила пожертвовать всем ради "пуст! яка".
Морозова была религиозной фанаткой, как сказали бы сейчас, и чем больше проходило времени, тем фанатизм её только усиливался, подогреваемый реформенными волнениями. Страсти нарастали, в ней, как будто, росла и усиливалась любвовь к своему собственному чувству. Но что это было за чувство?
Как правило, религиозное чувство женщин того времени, рано оставшихся вдовами, было скорее смирением, апатией, быть может надеждой на встречу со своим любимым человеком, где-то там, в загробном мире. Чувство же Морозовой стало яростным, не! истовым, она как будто всё яснее видала перед собой нечто, ради чего стоило упорствовать и жертвовать.
Но всё же, какое отношение могли иметь все эти обрядовые тонкости к великому и запредельному чувству? Как это вообще может быть связано?
Вряд ли кто-нибудь способен дать внятный ответ на вопрос. Разве что сама Морозова. Но не исключено, что Феодосья, а в монашестве Феодора дошла до какой-то столь тонкой стадии взаимодействия с духом и чувствования в себе тонкой струны духа, что всякое неверное движение казалось ей предательством. Она, как будто боялась сделать что-то, �! �то могло бы быть расценено как неверность, как предательство, как отступничество от своего обещания. Возможно, в ней проснулось что-то очень древнее, связанное с индийским происхождением европейских народов, ведь в религиозных практиках Индии движения занимают очень важное место, и они бывают верными, а бывают ошибочными, также как и мысли. И вся человеческая природа Морозовой, подчиняясь фанатичному разуму, не могла и не хотела совершать иных жестов. Ведь любая неверность - это жест и движение, уж ей-то молодой женщине, полной страсте! й было известно об этом доподлинно.
И может быть она знала о том, что проверка в этой жизни может быть самой разной, кого-то проверяют водой, а кого-то пустыней. Кто знает, вдруг Морозова и не ошиблась ни капли, вдруг то, что она делала не есть признаки сумасшествия, а самый здравый выбор? Вдруг жизнь быстротечно закончится, а в новую, главную жизнь станут отбирать только тех, кто сумел не изменить тому, что было вложено в голову, даже если это что-то шло вразрез и вопреки всему внешнему и окружающему? Ведь вряд ли там нужны такие, за которыми глаз, да глаз нужен. Там все должны б�! �ть верны чему-то главному и невозможности совершить неверный жест. Ведь и убийство это неверный жест, и подлог и воровство. Всё это лишь последовательность незамысловатых движений наших рук, которые, однако ж, приведены в движение нашими мыслями.
И кто её знает, эту Морозову, наверняка, если жила б она в наше время, то и не была бы привержена религии, а боролась бы против генетических экспериментов, или за альтернативные источники энергии ратовала. А может идею мирового правительства бы выдвинула, какую-нибудь качественно новую. А ро�! �ись она в другие эпохи, стала бы Жанной д`Арк, или Зоей Космодемьянской.
Хотя, всё это пустое, гадания на кофейной гуще. Морозова жила свою жизнь и не желала отступать ни на йоту от того что ей казалось значимым. И каждое движение было для неё важно и всякая деталь не была пустяком. С фанатичностью индийского жреца, с преданностью влюбленной девушки, не желающей причинить боль возлюбленному нечаянной неверностью, с упорством воительницы, она совершала нечто такое, что было сокрыто ото всех, и до сих пор сокрыто.
Но мистика и тайна не рассеиваются, вот уже больше трехсот �! �ет, и всё это клубится в воздухе и заставляет вновь и вновь думать о ней..., то с недоумением, то с усмешкой, то с осужденем, то с восхищением.
Комментариев нет:
Отправить комментарий